Прерывистый, взволнованный, чуть охрипший голос Дженни казался Кейджу гораздо более сексуальным, чем манерная речь Диди. И неловкие ласки Дженни возбуждали, привлекали его более чем расчетливые и умелые, четко отработанные движения его прошлых любовниц.

Стараясь отрешиться от душившего его окружения, он мысленно перенесся в невинную спальню, которой впору было принадлежать ребенку, а не женщине в шелковом ночном одеянии. А оно было шелковым. Его прикосновения прекрасно различали шелк на женском теле. Такой же нежной была кожа Дженни. И ее волосы. И…

Ее девственность стала для него шоком. Определенно, определенно его брат не мог быть таким святым. Да как Хол, если только он мужчина, мог жить в одном доме с Дженни все эти годы и не заняться с ней любовью?

Неужели он так отличается от своего брата? Одинаковое ли у них тело? Безусловно, да. Физически с Холом было все в порядке. Кейдж преклонялся перед несгибаемой моралью Хола, хотя и никогда не мог представить другого человека, связанного столь же строгими моральными нормами и обязательствами.

Дженни была не такой?

Она хотела посвятить себя Холу в ночь его отъезда. Каким же болваном оказался тот, что отказался от столь драгоценного дара. Кейджу не нравилось думать о родном брате в столь уничижительных выражениях, но именно так он чувствовал. Неужели Хол не понял, на какую жертву пошла Дженни ради него? В тот момент, когда он преодолел хрупкий барьер ее девственности, Кейдж осознал все.

Господи всемогущий, да разве он когда-нибудь ощущал больший восторг, что охватил его, когда он проник в нее? Разве слышал он что-нибудь слаще приглушенного хрипа, раздавшегося в глубине ее горла, когда волна страсти подхватила ее?

Никогда. Ему никогда не было так хорошо.

Однако никакая другая женщина не могла сравниться с Дженни. Она была недосягаема. Запретная и недоступная. Даже для него, почти не знавшего отказов у женщин.